cuiet (cuiet) wrote,
cuiet
cuiet

Category:

Эдуард Бояков на Creative Mornings

Выступление Эдуарда Боякова на Creative Mornings Moscow, 18 октября 2013, Британская школа дизайна.

Здравствуйте! Спасибо за этот подвиг, о котором рассказали мои друзья, спасибо за то, что вы все проснулись и пришли. Я хочу поблагодарить, найти какие-то неформальные слова организаторам: это прекрасное пространство, это действительно удивительное место, то, что получилось у “Британки”, я считаю, что это какой-то совершенно невероятный феномен, который показывает возможности Москвы, не говоря о том, что здесь работает и открыл школу мой товарищ и очень уважаемый мною архитектор Евгений Асс.

Последнее, что я хочу сказать, что для меня это место связано еще и с личными переживаниями, я первый раз возвратился в это пространство фактически после того, как два с половиной года назад познакомился со своей женой, вот здесь, на крыше, так что буду пытаться эту энергию зацепить.






Энергию неожиданных встреч, очень сильных эмоций, которые связаны, конечно, не только с той темой, которая вынесена в заголовок. Если мы говорим о каком-то креативном проекте, таком городском, модном, хипстерском или кто-то придумывает слово, связанное с игрой, ищет ассоциацию, связанную с игрой, то очень часто, конечно, у нас возникает в качестве ответа на первое звено этой ассоциативной цепочки, наверное, слово “театр”.

Для меня театр, это место, где не играют, а ровно наоборот. Я отношусь к театру, как к пространству, которое позволяет из игры-то и выйти. Мне кажется, мы играем везде, мы играем постоянно, мы играем с утра до ночи, мы играем социальную роль, мы играем эмоциональную роль, мы бесконечно повторяем те стереотипы, которые в нас вбили родители, последующий опыт связанный с жизнью. Не будем сейчас говорить про карму, которая тоже, наверное, существует, а значит, мы еще повторяем роли, которые наши предки и связанные с нами какие-то воплощения вбивают и мы такие вот марионетки, такие вот куклы, в общем, это наша жизнь.

А зачем тогда театр? Мне кажется театр, это пространство, которое дает возможность выйти из этого заданного пространства, возможность перестать играть, перестать кривляться, перестать кого-то из себя изображать и увидеть другого человека. Вот, собственно, это — мой главный тезис сегодня; все, что будет потом, это будет попытка проиллюстрировать и отстоять эту точку зрения.

Все искусство 20-го века прошло, как мне кажется, под знаком слов, которые сказал выдающийся французский философ и писатель в середине века “Ад — это другой”. Эти сартровские слова, мне кажется, лучше других характеризуют и описывают то, что чувствует современный человек, который пытается сделать высказывание на территории искусства. Ад — это другой. Это ад. Наблюдать другого человека, разбираться в нем, просто воспринимать его как факт существования.

Бояков: Так меня лучше слышно?
Ведущий: Давайте попробуем еще с основным микрофоном.
Бояков: Ну что, так вот говорить? А вот так? Вот так? Я могу ради вас застегнуться, например. Лишь бы не брать вот эту штуку в руки, потому что она, конечно, создает совершенно другую энергию. Сразу хочешь вещать. А здесь хочется говорить в другом формате. Нормально? Ну, буду громче говорить в конце концов. Спасибо!]

Так вот, я говорил о другом человеке, как о существе, как о препятствии, как об объекте, который, даже если и наблюдаешь, то наблюдаешь с болью, наблюдаешь с тем, чтобы обнаружить что-то, что его отличает от тебя. Поэтому я считаю эти сартровские слова не только одной из самых известных цитат французского экзистенциализма, но и вообще самой прекрасной иллюстрацией того, что происходит. Великие фильмы, которые продолжают сниматься, великие книги, которые продолжают рождаться, великие спектакли, сплошь и рядом про то, что ад — это другой.

А про что еще фильмы Ларса фон Триера, ну и так далее, не будем продолжать этот ряд прекрасных режиссеров? Я не хочу существовать в этом замкнутом кругу, я ищу какую-то другую стратегию, другую возможность и театр мне ее дает, как это ни странно. Театр дает то, что не может давать ни одно искусство: возможность сопереживания другому человеку вот в эту данную секунду. Вы не сможете сопереживать даже великому, я не знаю, Тому Крузу или Ингеборге Дапкунайте, когда их видите на экране. Вы не можете сопереживать до конца даже потрясающему... не актеру, которого вы просто снимаете. Вы видите на экране бабушку из деревни, вы плачете, но вы все-таки плачете в результате взаимодействия с экраном, нет там того, что есть в театре.

Каждое искусство уникально, что и говорить, и каждый кулик хвалит свой перформанс, или свое болото, но для меня вот это действительно очень простое, очень известное, очень банальное качество по-прежнему, я ему служу, особенно в эпоху цифровой вот такой вот максимальной… возможности максимального тиражирования, возможности, которую дает цифра.

Но тогда так можно повторять все. Вот театральное впечатление не повторяется. Многие из тех, кто занимается театром более или менее профессионально сталкиваются с тем ужасом, с которым я сталкиваюсь постоянно, я делаю спектакль, вроде бы хорошо, вроде бы зрители иногда даже плачут, а вот когда у тебя какой-нибудь фестивальный продюсер просит видео спектакля, ты просто не можешь заставить себя его послать, так как нет ничего хуже, чем видео хорошего спектакля. Даже думаешь, как-то надо снимать, надо звать хороших операторов, нужно со звуком проблемы решить. Решаешь. Зовешь операторов. Начинаешь монтировать — получается плохое кино. Начинаешь отпускать и не монтировать — получается плохой театр.

Это связано с одним простым моментом: если есть аура и есть что-то у Джоконды, заставляющее нас прийти, стоять и рассматривать не только репродукцию, которая при современных цифровых технологиях даст возможность в общем-то увидеть что-то лучше, чем оригинал, особенно учитывая то, что оригинал ты будешь смотреть в окружении дикого количества японцев, а здесь как-то сам, интимно, и все может произойти, но мы стремимся туда, и это описано у философов 20-го века, там и Бодрияр и [неразборчиво] об этом говорили: есть аура у произведения.

Аура театрального произведения захватывает зрителя. Захватывает вас. Я на сцене, вы видите меня, вы понимаете, что я не только изображаю, я еще потею, волнуюсь, думаю о чем-то, запомню ли этот монолог, сумею ли я убедить зрителей, и так далее, и так далее. Вот это ощущение, которое сводится к простой формуле “здесь и сейчас” — уникально. И я понимаю, с одной стороны, банальность слов которые я говорю, которые я произношу, с другой стороны, я ни капельки в этом не разочарован, это нужно повторять, театрального опыта, живого опыта, человеческого опыта современному человеку дико не хватает. Поэтому театр, с одной стороны, это место, где игра достигает каких-то высших профессиональных высот, с другой стороны, это место, пространство, где эту игру можно преодолеть.

Современный театр, если попробовать сказать: про что это, и чем он отличается от Шекспира, Чехова, Лессинга, Софокла или Островского, или хотя бы Вампилова, Арбузова или драматургов, которые совсем недавно трогали своим творчеством наших родителей, то я ищу ответ на этот вопрос, иногда мне кажется, что я уже нашел, иногда мне кажется, что надо проверить, вот сейчас как раз такая ситуация, я делюсь какими-то самыми простыми, опять же и самыми сутевыми признаками современного театра; они позволяют говорить о нем, именно как о маркере времени.

Во-первых, современный театр — это просто, но это так, может осветить те темы, которые несовременный театр за счет обычных хронологических особенностей не видел. Не было войны в Чечне в 1992 году, вот не было и этой темы.

Была война. И сегодня можно о Чечне говорить языком Шекспира. Можно придумать интерпретацию какую-нибудь. Но такой вот простой аспект, тематический, он дает только сегодня. Поэтому театр выполняет еще невероятно важную функцию передачи постоянно этой повестки.

Благодаря театру мы понимаем, что действительно волновало людей. Представьте некий эксперимент, или какого-нибудь аспиранта, который через 50 лет или через сто, или через 150 пытается разобраться в сегодняшнем человеке, в том, что мы знаем. И согласитесь, что ему будет страшно тяжело и он, скорее всего, совершит массу ошибок, когда войдет в интернет, попытается узнать, чем люди занимались в 2013 году на основе статистики. А если он телевизор включит? Ну, как-то, как-то не так.

А если он будет эту цепочку чувствовать с драматургом, который вот тогда, 70 лет назад, в 2013 году написал пьесу или сценарий, которые сильно тронули людей, которые вызвали резонанс, вот тогда-то и будет понятно какая-то информация важная.

Мой учитель, выдающийся философ, композитор и практик Владимир Мартынов очень скептически относится к слову искусство, и я вслед за ним. Я вижу в этом слове некий корень, связанный с искусственностью. Я понимаю, что вообще, и в английском языке, когда ты хочешь сказать про искусственный мех или искусственные, какие-то имитационные вещи, то употребляешь слово artificial, которое есть, обладает тем же корнем, что и art, и это неспроста. Искусству всего-навсего 340-400 лет, а человечеству… Ну можно, конечно к латыни, это все относить и вспоминать, что слово было и раньше, но вот этот термин, “искусство”, возник только в эпоху просвещения и сейчас, мне кажется, искусство заканчивается.

А если заканчивается (не буду говорить почему и как, просто подтверждаю, что искусство заканчивается), нужно говорить о чем-то… А художники не заканчиваются, а художники и творческие люди продолжают творить. Поэтому сегодня можно говорить, как мне кажется, вслед за Владимиром Ивановичем Мартыновым, о двух вещах: о конце искусства, языком искусства можно говорить о конце искусства, а, во-вторых, — о биографии, о конкретном явлении, уже сведенном через документальные практики, поэтому так популярен документальный театр.

Через документальное кино, поэтому мы постоянно видим какие-то примеры, когда на крупнейших фестивалях получают призы документальные фильмы, и эта эпоха только началась и дальше будет все серьезнее, серьезнее и серьезнее, все больше, и больше, и больше этого. А это происходит потому, что есть некий запрос на человеческий уникальный реальный опыт. Есть запрос на несочинительство, есть некий запрос на предъявление. Я, прежде всего, чтобы говорить о том, что нас здесь объединяет, хочу понять, кто вы конкретно, я хочу видеть этого человека, этот ад, эту неделимую в чем-то единицу. Поэтому, я таким вот образом ответил на этот вопрос — о чем? — о людях, о конкретных людях, и сделал проект, который с одной стороны выглядел, не то, чтобы маргинально, но была форма моего сайд-проекта: я делал большие оперные спектакли, я создавал театры, а параллельно, вместе с клубом “Мастерская” мы сделали проект, где [...] предъявлена в жанре театральном.

И это не встреча с авторами, несмотря на то, что в 8 из 10 случаев на сцену выходит сам герой. Но человек, который выходит, говорит не о себе любимом,а о себе словами драматурга, который обработал огромное количество глубоких интервью с ним.

Это такая шизофреническая практика, когда ты очень долго разговариваешь с человеком, с профессиональным драматургом, долго-долго-долго, это глубокое интервью, то, что психологи называют “глубоким интервью”, то есть целыми днями ты говоришь, а потом он пишет пьесу о том, кто ты такой. Это не интервью, он пишет твоими словами, но пьеса, структура, конфликт, боль, проблема, которая есть, она описана драматургом, и я, открывшись перед этим “подонком”, получаю картину, которая мне совсем не нравится, но я ее должен сыграть, и тогда начинается следующий этап, он очень интересный: я действительно получил огромное удовольствие, и не просто удовольствие, а просто возможность с этими людьми поработать вот в таком формате.

Большинство из них я знаю, некоторые даже являются близкими друзьями, но все же это оказался действительно опыт. Можно о каждом много рассказывать, но вот Гермес Зайгот, который вместе с Вуди Харрольсоном, Джеком Николсоном, фактически сдвинули неподъемное тогда, в середине 90-х, дело легализации, декриминализации марихуаны в Калифорнии. Именно эти три человека это все и сделали. Их накрыла полиция в доме, который принадлежал Вуди Харольсону, у которого в гараже стоял огромный лимузин, оформленный на Джека Николсона, а в этом огромном дворце (несколько тысяч квадратных метров) жил Гермес Зайгот и там росли 500 с лишним кустов индийской конопли. 500 с лишним!

Вот эти вертолетчики, все, это абсолютный Джеймс Бонд. Джеймс Бонд, правда, отдыхает, когда этот человек рассказывает, что с ним произошло, рассказывает о том, как он оказался в каком-то багажном отсеке, без документов, его просто спасали, потому что звездам было легче взять ответственность на себя. Он очутился в Москве и сейчас в Москве живет и рассказывает такую вот свою историю.

Вот человек, который научил всю страну пить зеленый чай. Всю страну, очень просто. Если вы придете в Лондоне в супермаркет, то не обнаружите полки, которая называется “Элитные чаи”, да? Или как-то так. А сейчас в нашем каждом супермаркете эту возможность можно реализовать. Но на самом деле, это переводчик Лао Цзы, “Книги перемен”, Чжуан Цзы, в общем, главных китайских текстов. Ну и так далее, так далее.

Поэт Андрей… В общем, да. Сейчас я превращусь в рекламщика, который впаривает вам этих прекрасных людей, поэтому перескакиваю очень быстро и перехожу…

Ну вот, Мартынов, собственно, о котором я уже говорил, это такая случайная иллюстрация из спектакля “Коммуниканты”, который я делал несколько лет назад, это иллюстрация того, первого аспекта, о котором я говорю: “тематический”.

И через эту тему — это депутат — хорошо написанная пьеса отвечает на вопрос “Что? Где? Когда?” Единство места, времени, действия. Действие происходит в сауне, герой — депутат, он встречается с двумя девушками и в течение полутора часов мы должны понять его душу, сопереживать, он может нам понравиться и он начинает воспроизводить речь, он начинает выполнять ту самую функцию, которую кроме театра, кроме драматургии не выполнит никто.

Никто не фиксирует состояние сегодняшней речи, кроме драматургии. Поэт, даже если он гениальный поэт, писатель, даже если он гениальный писатель, фиксируют свое сознание. Конечно, оно детерминировано нашим языком, конечно, есть язык общий, но драматург еще и записывает — и вы, наверное, видели, как выглядит каждая пьеса — вот эта вот чёрточка, перед тем, как написать чужие слова, она здесь и выполняет роль какой-то главной и важной.

Поэтому, с одной стороны, театр, которым я занимаюсь и который люблю, имеет отношение к документальному театру, ну, как я уже рассказывал, а с другой стороны, я всю жизнь занимаюсь поэзией, это действительно две такие крайности, два крайних способа организации возможной сценической речи.

С одной стороны — предельная лирическая, предельно интимная, ну речевое облако, мое и боженьки, откуда я беру, оттуда я… не могу писать стихи вашими словами, я могу писать стихи только своими словами, а с другой стороны, документальный театр, о котором я говорю, который я люблю, когда все, что пишется — даже авторское, тем не менее, знаете, как коллаж какой-то, вот, что такое документальный театр, да? Какое-то произведение художник делает из чужих картинок.

Ну вот, это про речь. Спектакль “Большая жрачка”, который делали 15 лет назад мои друзья из театра “ДОК”, и это, по-моему, самый недооцененный спектакль. В искусстве, вы прекрасно знаете, часто такие вещи случаются, не все оценивают современники.

Уильям Блейк был похоронен в яме для неимущих людей, или Моцарт не знал Баха, например. Можно ли сейчас представить: Моцарт не знал Баха! Не слышал. Просто не знал его, просто не было такого композитора, Баха. Ну кто-то там Мендельсон что-то открыл и со временем, со временем, со временем, вы получили это.

Но вот то, что сделали ребята в спектакле “Большая жрачка” войдя в самое логово врага: проработав несколько лет в первом ток-шоу на телевидении, они использовали спрятанные микрофоны и, разговаривая с продюсерами и с героями, записывали, как шпионы, записывали эти разговоры, и потом из них сделали спектакль. Получилась бомба, по-моему.

Ну это поэтические спектакли, которыми я занимаюсь. Вот, Ингеборга в спектакле по Вере Павловой…

Ну и последний, третий ответ на вопрос, третий после темы и после языка, после речи, после языка, как речи, этого речевого опыта, как попытки зафиксировать сегодняшнюю речь, речь наших современников, о чем я могу успеть сказать, прежде, чем перейти к вашим вопросам, или к общению, это, конечно, слова про синтез жанров. С одной стороны, тоже банальность, самая-самая что ни на есть банальная, с другой стороны — опять же, вот этот театральный опыт, театральное переживание, дает невероятную возможность комбинировать.

Если ты занимаешься спектаклем, если ты работаешь на человека, который в зале, ты можешь себе позволить сделать выставку, снять кино, оказаться блестящим фотохудожником, и получается (это сейчас я делаю не оммаж в сторону Британской школы дизайна, а действительно так понимаю), что есть две вещи, которые универсальны сегодня как никакие другие, интегрально: это дизайн и театр. Все остальное — частности.

А дизайн — это все. Может быть, только к отношениям имеет больше, простите за тавтологию, отношения театр. Дизайн — это все, это организация символического пространства в любом человеческом аспекте, начиная от прически и заканчивая библиотекой.

Вот театр — это история, которая дает сегодня совершенно невероятный взгляд, например, как мы с Алисой Хазановой делали спектакль для детей и весь спектакль мы решали через платье, которое было, кстати! — случайность, не подумал об этом, — но оно было сконструировано преподавателем “Британки” Галей Солодовниковой, с которой я сделал несколько спектаклей.

Это платье было очень сложно сконструировано. Действительно, оно такое невероятное получилось, и на нем мы делали огромное количество проекций, первыми, наверное, первыми в стране использовали мэппинг.

А вот Антон Адасинский, с которым я работаю, с которым я строю школу в Воронеже, который только что уехал, прилетал ко мне в Воронеж из Дрездена, где он делит пространство с самым известным хореографом в мире Уильямом Форсайтом. Его спектакли пример, как самые простые клоунские репризы можно превратить в современнейший перформанс. То, что делает Адасинский, если порезать на части, это будет прекрасная выставка современного искусства, ни много, ни мало.

Все, наверное!



Редактура расшифровки: Кудикина Е.В.

http://creativemornings.com
8-го ноября в рамках проекта будет выступать Линор Горалик.
Tags: creativemornings, расшифровки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments